Святой зверинец

Маленькие житейские трагедии на фоне кончины Предстоятеля.
И что бы вы думали: зверинец остался без хозяина. Теперь многочисленные питомцы горюют по-своему:

Три собаки, старый рыжий кот, кенары, павлины и лебеди Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, оставшиеся без любимого хозяина, могут быть отданы в хорошие руки или достанутся по наследству следующему Предстоятелю Русской Православной Церкви.

"Все они до Поместного Собора, который пройдет в конце января, будут по-прежнему жить в резиденции в Переделкино — пока на попечении монахинь, которые вели хозяйство Святейшего Патриарха. А там, возможно, следующий Первосвятитель захочет оставить их себе, если же нет — уже есть разные варианты, куда пристроить этих животных", — рассказали лица из окружения почившего Патриарха.

Они пояснили, что с предложением забрать живность уже обращались игуменьи разных монастырей, частные лица — все дело за решением нового, пока еще не избранного, Патриарха.

Любимцами Святейшего Патриарха Алексия II были пекинес Пуша, мопс Кеша и маленький белый пудель по имени Туся, подаренный бесланскими детьми. Пуша — та самая рыжая собачка, которую телезрители видели в последнем интервью Святейшего Патриарха, показанном на днях по Первому каналу. Когда к Предстоятелю приезжали гости, в том числе журналисты, Пуша первым выходил их встречать, покачивая роскошным хвостом и просясь на руки к тем, кто был ему особенно симпатичен. Теперь все три пса по-своему, по-собачьи, переживают утрату любимого хозяина.

Наш проект после долгой заморозки возвращается к жизни! Следующим постом мы выложим животрепещущие новости, касающиеся непосредственно святого зверинца.

Истинные вРПЦ- и вРПЦЗрковленные должны почитать только Катю Хизис и знать, где их Моня Штырь, засыпать со словами: "Весь Иконостас, моли Бога о нас! – земной поклон во всю кровать!" и слушать лишь Раду Нерж.
Бежать должны они, когда Мойша Нерский факультет и себя пиарит, и еврея-Дворника призывает, Эку-Менизм проповедует и предлагает встретиться с ИННтернациональной Каритас Кристи.
А не то захватят их в заложники Моня – мент Царя-Искупителя, Халя Дильник, Веня Ролог да Геня Колог и бросят их в Ад Всесмехливый к юмористам Экс-скотоложникам, так что даже отец Теософ Юра Соф со своими "духами"-абреками неблагоразумными их оттуда не вызволит. Будут они ждать Страшного Суда и бояться полного римского Папы Кота-Стазиса!

Когда я начинаю рассуждать о смерти, я не могу не вспомнить слова Митрополита Антония. Владыка как-то сказал:

"Мое первое яркое впечатление о смерти — разговор с моим отцом, который мне как-то сказал: “Ты должен так прожить, чтобы научиться ожидать свою смерть так, как жених ожидает свою невесту: ждать ее, жаждать по ней, ликовать заранее об этой встрече и встретить ее благоговейно, ласково”. Второе впечатление (конечно, не сразу, а много спустя) — смерть моего отца. Он скончался внезапно. Я пришел к нему, в бедную комнатушку на верхушке французского дома, где была кровать, стол, табуретка и несколько книг. Я вошел в его комнату, закрыл дверь и стал. И меня обдала такая тишина, такая глубина тишины, что я, помню, воскликнул вслух: “И люди говорят, что существует смерть!.. Какая это ложь!”. Потому что эта комната была преисполнена жизнью, причем такой полнотой жизни, какой вне ее, на улице, на дворе я никогда не встречал. Вот почему у меня такое отношение к смерти и почему я с такой силой переживаю слова апостола Павла: "Для меня жизнь — Христос, смерть —приобретение, потому что пока я живу в плоти, я отделен от Христа".

Очень остро меня поразил, и я бы даже сказал, пронзил рассказ Владыки Антония об умирающем солдате:

"Я помню молодого солдата, который оставлял после себя жену, ребенка, ферму. Он мне сказал: “Я сегодня умру. Мне жаль покидать жену, но тут ничего не поделаешь. Но мне так страшно умирать в одиночестве”. Я сказал ему, что этого не произойдет: я буду сидеть с ним, и пока он будет в состоянии, он сможет открывать глаза и видеть, что я здесь, или разговаривать со мной. А потом он сможет взять меня за руку и время от времени пожимать ее, чтобы убедиться, что я здесь. Так мы сидели, и он ушел с миром. Он был избавлен от одиночества при смерти".

Это ли не образ эфемерности, относительности смерти как отражения иной реальности.

Совсем недавно по всему цивилизованному миру пронеслась новость о смерти Хита Леджера. Известного актера нашли мертвым в своей квартире на Манхэттене. В одной руке он сжимал двадцатидолларовую купюру, а рядом с кроватью валялся пузырек с антидепрессантом. Следователи утверждают, что доза употребленного снотворного была ничтожно мала. Эксперты ломают голову над причиной его гибели. Экономку роскошной квартиры уличают во лжи.
Так встретился со смертью молодой человек, не достигший и 30 лет, в самом расцвете сил и творческой активности, имеющий миллионы долларов и миллионы поклонниц. Так погиб голливудский кумир, идол для многих. Последним его воплощением должен стать шизофреник и маньяк Джокер из американской саги о Бэтмене. Из всех своих богатств несчастный Хит не смог унести в могилу и маленькой зеленой банкноты. Я искренне соболезную его родным. Но – согласитесь – это уже совсем другая история.

Мы все должны понимать, что смерть – это не конец, а переход, рождение к вечной жизни. Каким будет этот переход, такой будет и вечная жизнь.
Те, кто верит в Жизнь, идут в Жизнь. Те, кто не верят в нее, не войдут в нее.
Здесь вопрос не в любви Господа к нам – она безгранична. Здесь стоит вопрос о нашей любви к Творцу. Ведь ад – это не место, где будут мучимы грешники.
Ад теперь, после Крестной Жертвы Спасителя – это двери, которые запираются изнутри нашего существа.
Свет Христов готов пролиться во тьму наших омертвевших душ и, пролившись, оживотворить их, если мы откроем ставни, раздвинем шторы и разгоним ту беспросветную тьму, которая там все еще гнездится.
И тогда точно, с полной уверенностью мы сможем сказать, что Царство Божие есть и будет внутри нас до той поры, пока мы хоть сколько-то будем верны Распявшемуся за нас Иисусу Христу. Сейчас это особенно важно помнить. К христианству в настоящее время испытывается повышенный интерес и необъяснимая боязнь одновременно. Меня, помнится, поразил тот факт, что наиболее часто задаваемым вопросом в поисковой системе Google за минувший год стал вопрос "Кто такой Иисус?". Именно мы, а отнюдь не Google, призваны на него отвечать.

Мы призваны сейчас к величайшей свободе, о которой только может мечтать падший человек – к свободе следования за Христом, к свободе проповеди Евангелия, к добровольному обожению!
Время разбрасывать камни прошло. Наступает время собирать жатву, возможно, последнюю жатву в человеческой истории. 

В нашей РПЦ есть видимое всем противостояние – просто кто-то предпочитает закрывать на него глаза. Можно условно смоделировать это противостояние как народ – иерархия. Не стоит наивно полагать, что правы одни и неправы другие. Как известно, правда рассеяна в мире, в том числе и церковном, приходиться собирать ее по крупицам, руководствуясь Писанием и опытом Церкви.

Народ боится перемен, стремительно надвигающегося (туманного, а потому страшного) будущего, интуитивно боится скорого прихода в мир антихриста – и народ прав, ибо Христос скоро грядет (а до Него тот, кто вместо Него). Народ не прав, испытывая страх перед злом и не подчиняясь законно, от Бога поставленной церковной иерархии.

Про жизнь иерархов я знаю мало. Однако то, что проблемы есть и в этом мире, всем очевидно. Я не буду сравнивать наших епископов с теми, что были в первые века христианства. Не буду даже упоминать о приснопамятном митр. Антонии Сурожском.
Хотя бы тот факт, что о. Андрей Кураев (по-моему, один из виднейших представителей церковной интеллигенции), сам называвший себя "балластом слева" церковного корабля, отмечает многочисленные перегибы, "системные сбои" в академическо-иерархической среде, во властных кругах, – говорит о многом.
Здесь можно вспомнить о трудах покойного о. Георгия Чистякова (помолимся о нем и о его новопреставленной матери!), о его неприятии системы в чистом виде, свидетельстве о Христе своей жизнью и смертью. Но я не буду искушать малых сих, мечтающих уличить его в ереси "менизма" и "экуменизма".
Иерархи зачастую не видят народ, не общаются с народом, не любят народ. Как кажется, это такой небольшой мирок, такая системка элитарного типа. На страницах ее прессы царят мир и процветание, благосостояние и непрестанное веселье, роскошные и непрекращающиеся пиры, пиры без благодати…

Матрица и розовые очки – замечательная штука для многих людей, и многие на нее купились, и многие еще купятся. А Христос стоит посреди нас, стучится в закрытые двери наших сердец и тихо вопрошает: "Дети мои! Что же вы сделали с Моим Учением?" 

– Простите, Вы случайно не архангел? – запыхавшись, крикнул подбегающий к одному из бестелесных духов человек в рясе и с панагией.
– Нет, я – ангел.
– Странно, а выглядите совсем как архангел… Вы что, Ареопагита не читали? А… впрочем, ладно. Некогда! Скажите, куда Богословская комиссия перехала в эсхатологическом периоде? Всю вечность оббегал – нигде нет! Представляете: я председатель и не знаю где моя комиссия!
– Ее здесь нет и не будет, - просто ответил дух.
– Как нет? Что значит не будет?! Я – старый больной митрополит, не пугайте меня так. У меня послушание от Святейшего, в конце концов!
– Вы его выполнили, Владыка. Скажите: что такое богословие?
– Вы меня убили, ангел… Как же я теперь… Что Вы спросили, простите? А… Ну, богословие – это познание Бога в теории и на практике. Заметьте: в той мере, в какой Сам Бог открывает Себя, – поправив очки, блеснул митрополит.
– Теория закончилась. А на практике у Вас теперь неограниченные возможности. Вы не поняли меня? – улыбнулся ангел.
Митрополит вдруг как-то резко замолчал, и на его лице появилась добродушно-досадная улыбка. Так бывает, когда долго не можешь вспомнить какое-нибудь простое слово, а потом вдруг осеняет.
– Понял. Да, да, понял. Просто я еще никак не перестроился, как говорится, с одной частоты на другую. Простите, – экс-председатель задумчиво отошел от архангелообразного ангела, медленно обернулся, тихо произнес: Христос воскресе! – и уверенно зашагал вперед.

В другое не-время под деревом неизвестной породы раздавались приглушенные рыдания. Какой-то непонятный субъект в джинсах и с бородкой ревел белугой, артистично сморкаясь в архиерейский омофор. К нему подошел человек в плаще, семитской наружности и с характерной залысиной.
– Ты кто, брат? – спросил семит.
– Дениска. Архиепископ независимой надкосмической апостольской церкви. Я до конца названия не помню… – сквозь всхлипы выдавил "преосвященный". – А ты кто?
– Павел. Апостол. А что плачем? От радости?
– Какая, б…, радость? Геи покаялись. Вставляешь?
– А как же иначе? Теперь они Царство Небесное наследуют.
– Дурак ты, апостол! Они наследуют, а я без церкви останусь! А все ты, вРПЦрковленный! – Дениска снова засморкался в омофор.

В другом непространственном уголке вечности стоял еще один персонаж описываемых событий – парень лет 20-22, в очках и с учебником догматики в руках. По тому неподдельному интересу, с которым молодой человек осматривал новую реальность, параллельно листая учебник, можно было с высокой долей вероятности сказать, что... – Угадали! Это привыкший к жизненным зигзагам и духовным водевилям семинарист или студент богословского ВУЗа, заслуженый второгодник и непонятый мыслитель. Только люди этой породы могут, попав в вечность, честно признаться себе, что и хвост по догматике тоже подвергается апокатастасису. (По крайней мере, так уверял сам профессор догматики.)
– Интересно, какой системы будет апокатастасис: по Нисскому или по Оригену? – ободряя самого себя, подумал парень, но сразу же заволновался. – А если чистилище существует, так это получается… – меня отец Николай на второй год там оставит, что ли??? А еще зачетку забыл дома… Да… до Чертанова отсюда далеко. А что, если о. Николаю…
Он не успел закончить мысль, как за его спиной раздался вопль:
– Андрюшка! Вы что, оглохли? Я вас битый час зову. Идемте со мной скорее! – это был о. Николай.
"Догматист хренов! Какие часы в вечности?" – заметил про себя Андрюшка, однако поинтересовался:
– А вы пересдачи сейчас принимать будете?
– Какие пересдачи, Андрюшка? Тебя Господь зовет! Пошли скорее.
– Отец Николай, да у меня хвост по догматике, послушания за второй семестр не все пройдены, вот еще по коллоквиуму у Вас только 30 процентов набрал… – мямлил Андрюшка смущенно. – Может, не сейчас?
– Да плюньте Вы на проценты! Я сам там ноль набрал, а Он удолвлетворился! Говорит: "За тебя, поп, твои студенты молились. Так что иди и приведи их всех сюда". А я Ему: "Господи, и отчисленных тоже?" А Он мне: "Всех, и тех, кто по твоей милости в академке оказался". Вот и бегаю, ищу.
– Так значит, всех простили?
– Про всех не знаю, а меня и всю учебную часть помиловали!
– И профессора Аспидова-Гадаринского? – недоверчиво спросил студент.
– И над Гадаринским сжалились1 А отца ректора патриарх Тихон вызвал… на чай. Пошли!
Взявшись за руки, незадачливый Андрюшка и помилованный догматист поспешили вперед.

Где-то недалеко слышались голоса, негромкие и спокойные, иногда раздавался дружный смех, как будто беседовали два человека. Так оно и оказалось. По дорожке неспешно прогуливались священник Александр Мень и диакон Андрей Кураев.
– Отец Андрей, ну Вы же сами понимаете, что такое советская интеллигенция да еще и в перестройку! Священник для них – как синхрофазотрон для эскимосов. А насчет теософии Вы совершенно правы.
– Вы тоже меня, батюшка, поймите! Я же лично Вас как пастыря и миссионера всегда высоко ценил. Просто в те далекие 90-е Ваши книжки жили независимо от Вас. Одним мы делом занимались, а специализация разная была: Вы работали с подавашими надежду атеистами, а я – с безнадежно духовными.
Вдруг рядом раздался треск, кто-то прорывался сквозь кусты к собеседникам. Гневно поблескивая лысиной, потрясая всклокоченной бородой, на дорожке появился игумен Иннокентий Павлов, эсхатологический заштатник. Потрясая "Сторожевой башней" (в ней батюшка успел напечатать свой предсмертный, но не бессмертный перевод), игумен возгремел:
– Отец Александр! Что же Вы вытворяете?! С кем Вы сошлись! Это – антисемит, мракобес, инквизитор! Я столько лет положил за светлое будущее просто христианства! Вы сами были за богословие без границ и конфессиональщины!
– Кеша, успокойся и выкини эту дрянь, что у тебя в руках. Я тоже проповедовал о Христе и о Церкви.
– А я лаптем щи хлебал, что ли? Я тоже проповедовал на "Софии"! Свободу во Христе, свободу Христу от Московсокй Патриархии! Церковь без догматов, совесть без границ! Возляжет Авраам с Исааком, иеговист с мормоном, а этих воинствующих псевдобогословов вон из эсхатологической перспективы1 И этого вон, Лионского мракобеса, Иринея, туда же! Рериху тесно!
– Кеша, ты бы хоть Библию почитал, – скромно вставил Мень.
– При чем тут Библия? Я и так богословский библеист! Тьфу, б…, запутался – библейский богослов! Да пошли вы все к такой-то матери!
Смачно выругавшись на церковнославянском, библейский игумен помчался разыскивать своего друга и товарища по борьбе – Глеба Якунина.

Того уже несколько эонов кряду о. Георгий Чистяков уговаривал войти в Царство Небесное. Раненный в партийных боях диссидент, Якунин наотрез отказывался, мотивируя это тем, что он не подойдет к раю и на пол-мили, пока Дворкина оттуда не выселят. И добавил, что он как председатель "Общества по защите свободы совести имени Льва Толстого" руки не подаст апостолу Петру (кстати, Лев Толстой с ним согласен).
За что? За то, что пустил, еврей, "официальную" церковь в рай. Вот до сих пор стоит этот бедолага в подряснике и горний Иерусалим пикетирует. Чем закончится, никто не знает. Может быть, и уговорят Глебушку.

Скоро дорожка опустела. Правда, на горизонте замаячила фигурка. Постепенно она увеличивалась, и можно было различить, что фигурка что-то тащит. При внимательном рассмотрении фигурка идентифицировалась с юношей, а поклажа – с процессором. Юноша приблизился, тряхнул черными кудрями, с облегчением свалил груз на траву и стал вытирать капли пота со своего типично ближневосточного лица. Заметно было, что он чем-то недоволен.
– Ох… Что же это такое? Боже Авраама, Исаака и Иакова, что это за эсхатология такая? Неужели по-нормальному нельзя, цивилизованно, как во всех странах? Конец света – на голосование, с референдумом. Обсудили бы на радио, в ЖЖ. Все не как у людей! Азиатчина российская! Бац и здрасте – конец света, товарищи! Пожалуйте в вечность! А в вечности этой даже "Эхо Москвы" не ловит! Хорошо хоть комп спас. Уф…устал. Отдохну.
Молодой человек присел на траву рядом со спасенным процессором и загрустил. Грустил он о многом, в том числе и о том, что так и не скопил денег и не уехал в Америку. "Там-то уж, – думал он, – наверняка эсхатология демократичней". Грусть его, однако, была прервана лаем – на дорожку выбежала лохматая собачка. Мимо проходивший осанистый старик в подряснике ласково позвал ее:
– Чижик, Чижик! Пойдем! Здесь тебе не Переделкино, можешь потеряться.
"Что же это такое! – подумал наш христианский демократ. – Собаки какие то бегают… Повоскресали! Хм, старик больно знакомый. По телику, кажется, видел. Да какая разница! – клерикал очередной!"
Старик с собачкой давно скрылся за поворотом, а внимание нашего знакомого привлек другой человек, с пышной шевелюрой, спешно бежавший по тропинке.
– Господин Венедиктов! – закричал юноша, – куда Вы? Что с радио? Скажите, как будет освещена тема эсхатологического антисемитизма? Иосиф Волоцкий и реабилитация жидовствующих – надо сказать правду! Даешь гласность!
– Какая гласность, молодой человек? – замедлив бег, отмахнулся Венедиктов. – Все тайное стало явным! Извините, я очень спешу. Я Христа хочу увидеть!
– Какой Христос? Вы же были против ОПК в школе! Я все Ваши передачи слушал! Буквально жил в эфире…
– Нет, это мы только сейчас в эфире. Прямая трансляция, что назывется. впрочем, мне некогда! Здесь такие дела творятся – Познер и тот Крещение принял!
– Каким образом?
– Огненным. Хотя Вам виднее, Вы же там, на земле по духовной где-то учились. Пока, пока.
Венедиктов исчез, оставив молодого человека в полном удивлении. "Вот тебе, Сережа, и опресночный день, – вздохнул юноша. – Ни Америки, ни радио, и Познер православным стал – все идеалы рушатся. Пойду хоть на Христа посмотрю. Может, книжку вместе с ним напишем: "Христос и дискриминация жителей Гондураса". Или Уганды? Надо подумать". Снова взвалив на себя электронного друга, он поплелся дальше.

А что было после? После было много всего, а в конце был и будет Христос. И мы услышали, как рядом с нами кто-то пасхально прошептал: "И увидел я новое небо и новую землю". 

Блажен Бог, творящий чудеса!
Если и "зверю" даны будут многие таланты, и он – без Бога – применит их ко злу, то как же нам, маловерным, сомневаться в Его милости к нам грешным?
Можно даже в этом человеке находить величие Божие и удивляться замысду Творца. Злой гений человечества достоин жалости. Ведь он будет бояться нас, христиан. Будем об этом помнить! Будем каждую минуту готовы ко встрече с Господом! И тогда нам не страшно ничто. Мы свободны в Нем. Мы – Православная Церковь. Мы – Новый Израиль.

"Зверь выходит из моря". Интересный образ. Что же это за море?

Мне кажется, что море, безбрежное, простирающееся до горизонта – это Бог. Зверь выходит из моря, исходит от Бога ("Они вышли от нас, но не были наши" – 1 Ин. 2: 19). Здесь видится еще один смысл. Антихрист принадлежит к богоизбранному народу. Он был избран Богом, а стал богоборцем. Он исшел в мiр, в песчаную пустыню ("и стал я на песке морском"). Песок сух, пустыня безводна. Мы, христиане, рождаемся от воды и Духа. В воде – как учит нас биология – зародилась жизнь земная, в воде же – через умирание и совоскресание со Христом – мы получаем новую жизнь в Духе Святом.

А он ее оставил – и обречен на муки и смерть от жажды.
Он добровольно лишит себя Источника Жизни – и потому он обречен. В этом его трагедия, величайшая трагедия. Его не нужно бояться. Его сложно любить. Его можно лишь пожалеть. Человек, который добровольно примет сатану – что может быть страшней?

Жалость сильнее ненависти. Ненавидеть нужно лишь грех, а не антихриста или сатану. Грехом мы оскорбляем Христа – Того, Кто поведал нам о любви к нам и назвал нас друзьями Себе.
"Будем друг друга любить – завтра нас расстреляют" – вот девиз христианской жизни. Это любовь жертвенная, любовь бескорыстная, любовь, идущая до конца, любовь всепобеждающая!
Диаволу уже не до смеха. Он бьется в судорогах, он тщится собрать свои последние силы и показать небу кукиш – хотя и он, и мы знаем, что Христос уже победил.
Пусть стойкой будет наша вера.
"Beati, qui non viderunt et crediderunt!"

Нет, родные, это не про экуменизм… Чтобы быть нормальным экуменистом, надо, как минимум, удовлетворять трем параметрам: 

1) быть укорененным в своей конфессиональной традиции, т.е. знать и любить ее;

2) разбираться, хотя бы немного, в чужой (не только на уровне совместных религиозно-развлекательных сходняков);

3) слова Христа «да будут все едино» (Ин. 17:21) понимать в смысле экклезиологическом, а не в смысле интеллектуально-просветительской тусовки или просто на свой вкус (иногда его может не быть – вот подстава!).

Так вот, у «межгалактиков» по всем трем пунктам полный Schwah, как говорил один мой преподаватель в Тихоновском институте. Им тесно не только в рамках православия, но и в христианстве вообще. Вот пример этой суперской широты. Небезызвестный многим игумен Иннокентий (Павлов) на своих зажигательных сеансах по радио «София» блеснул в таком роде: «Называть иеговистов, неопятидесятников сектантами – это терминологически безграмотно…Здесь можно говорить о новых религиозных движениях…». Хочется вздохнуть о том, что в те далекие времена, когда заштатно практикующий батюшка учился в семинарии, там не преподавался курс сектоведения. Иначе бы он понимал, что между сектами и новыми религиозными движениями есть не только терминологическая, но и практическая разница. И, вообще, обидно, что образованный человек выступал на «Софии» в роли духовного Петросяна.

Экуменизм для таких людей – это только возможность красиво и богословски окрашено продвинуть свои вполне земные идеи. Обидели в Патриархии? – войти в положение можно, но зачем же в этом случае сектантство и оккультизм маскировать под христианство. Лучше быть заштатным игуменом в МП, чем заштатным христианином у Бога.

Потусоваться захотелось – ну, и что же в этом плохого? Тусоваться можно где угодно и с кем угодно – с католиками, протестантами, сектантами, язычниками, хоть с геями (если не боитесь) – «для чистого все чисто». Но при чем здесь богословие? Тусовка – на церковном дворике, а в Церкви, извините, все серьезно.

Так что не надо путать экуменизм и псевдоширокие взгляды, Церковь с ее сложной богослужебной жизнью, богословием и аскетикой и междусобойчик своих приятелей. Да и вообще, ребята, хотите серьезно заниматься богословием – «держите предания» (2 Фес.2:15) и не думайте, что заштатная благодать какого-нибудь суперапостола сомнительной канонической репутации «святее», чем в «официальной» Церкви. Тем более, что каноническое право знает лишь две формы существования христианских общин: или в Церкви, или в расколе. Правда, что для этих суперхристиан какие-то каноны? У них духовность и так прет. Вот о. Иннокентий «не согласен с Пятым Вселенским Собором». – Оставим без комментария… Но он не оригинален, граф Толстой весь Новый Завет переписал. Обложались, видите ли, евангелисты, не прочитал им Св. Дух лекцию по библейской критике – вот и пришлось старику руку приложить. Библеист великий! 

И снова у меня вопрос. Взгляды взглядами. Я сам люблю Оригена (вроде бы осужденного Пятым Собором – вопрос неоднозначный), но для чего из-за этого в раскол идти? Павлов себя этим не в оппозицию Юстиниану ставит, а в оппозицию Церкви Христовой. Ради именно единства церковного можно даже императора простить и богословский диплом съесть. Лев Толстой – имя, но почему же справедливости ради не признать, что под старость граф накосячил? Почему хорошим тоном у «межгалактиков» считается традиционная диссидентская фига даже в адрес своего священноначалия? Почему о. Александр Мень, священник отнюдь не «моджахедский», был в первую и последнюю очередь пастырем, а не штатным декабристом в рясе, вроде Глеба Якунина; уважал чужую традицию, но всецело любил Православие и вошел в число новомучеников (пусть и неофицально) нашей Церкви? 

Не за христианство в идее, а конкретно за Христа умирали все святые. Справедлива мысль о. А. Кураева, что мученики первых веков страдали за «узость» взглядов и отсутствие политкорректности. Евангелие дороже демократии. Свт. Иринея Лионского, я думаю, в наше время привлекли бы к суду за книгу «Против ересей» – авторитарное мышление, нельзя гностиков обижать, у них «альтернативный» (подстрочник: нехристианский) взгляд на христианство. 

Заканчиваю. Надоело, но накопилось. Хорошие вы люди, «межгалактики», даже образованные попадаются, но уж очень аморфные. Христианство – не клуб по интересам, и не все интересы могут быть христианскими. Разрешите пить пиво без идеи христианского единства, и не надо переходить от концерта органной музыки к евхаристическому общению. Это не тоталитарность, просто элементарная честность и верность святоотеческому Преданию, если серьезно. Давайте сначала свое узнаем и полюбим: своих святых отцов почитаем, русских богословов, на воскресную литургию опаздывать не будем, Патриарха уважать научимся, а потом можно будет и об инопланетянах молиться. 

В общем, есть перед нами задачи, и есть куда стремиться. Я, естественно, не исключение. А если закончить по-умному, то напомню, что вопрос о границах Церкви в богословии сложен и должен быть независим от моей хотелки. Советую почитать статьи на эту тему у свщмч. Илариона (Троицкого) и о. Иоанна Мейендорфа.

Общение с братьями меньшими – с собачками, кошечками, курочками, козами, коровками – снимает нервное напряжение, и после того, как с ними повозишься, становится легко и покойно на сердце.

Дома у меня была собачка по кличке Чижик, которая недавно околела. Я всегда любил животных. Меня через всю жизнь сопровождают собаки.

Когда я жил на даче, расположенной по Витебскому шоссе, произошел такой случай. Мне сказали, что по шоссе бегает маленький цыпленок, который, вероятно, выпал из фабричного грузовика. Его поймали и принесли ко мне на дачу. Мы его выкормили и вырастили, и он долго жил у нас. Потом я его отвез в Пюхтицкий монастырь. Эту курочку там назвали «московской барыней» и относились к ней с особым почтением.